Стихи из сборника “Спасённая Муму”

Морской корабль
приснится поутру.
Моим дорогам нету постоянства.
Витель-кутюнь,
божба и круговерть.
Кудлатые ходили облака
и песенки цыганские в ушах,
и трубадуры,
похеренные оспой,
у всякого буфета.

Каким калымом отмолю
себе я георгины
на торжество недолгое?
Мне видилися грады в копоти фабричной,
районная больница.
Среди деревьев малахольных
облезлые коты (шпана шпаною),
трубы, обмазанные дёгтем,
афиш лишаи на заборах
и эта баба из дурдома на вокзале…
потом — корабль.

______________________________

У тёмных свай,
стянутых ржавыми обручами,
река несёт талый лёд.
Когда я пойду через город
будут звенеть колокола
в старой церкви на площади.

______________________________

Друг (И. Рябошлыку)

Потравами по глади,
как трубочист на талый лёд,
весна придёт.
Мостки по досточкам разлепит,
по драгам тащенным,
по грязям, по лилеям,
колёсным людям вопреки,
безлепицею восхухолит,
укромы переполнит по низинам
и прекратит известные пути.
И как бы,
усугубляя пущие бельмесы,
застынет совиным равноденствием,
бессчётно множа внутренние дали.

Так, самодурствуя в мечтах,
гуляй себе
мазайным зайцем
на этом мысе,
до срока
самолётики считая,
щебечущие на Коннектикут.

Мне снилось друг мой утонул,
тот, что в России.
Помню тёмный песок на берегу,
птиц на конце верёвки,
вспорхнувших из-под воды.
Сам чуть не захлебнулся вместе с ним.
Спросонья плевался над раковиной.
Уж столько месяцев не снилось ни черта,
тут — на тебе…
______________________________

М. Цветаевой

1.
Суку в клочья под ноги!..
по прошествии дней
помолись за Малюту
и Малюту убей.

Будут слыхом
не слыхивать
смертной души
лицедеи,
молельцы
и алкаши.

Одесную
по трупной
и не всходь —
вдругорядь
каждой тёртой малиной
трухой лебединой
зеньки спьяну горять
полунавыкате
от всенощного бдения —
                   ибо уж боле некого…

Помолись за Малюту…
и от ража седа
холодела,
металась
и звала душа
            бед!

Помолись за беспамятного,
ибо в этом киселе
с мякотью
по глаза
пьют до дна.
Не дай Бог тебе.

2.
В шелестах став глух,
ни беды, ни сна,
тополиный пух
перелётных стай.

Испокон и вновь,
как лицом к воде,
чёрствый хлеб дорог,
дальний ход путей.

В свистах крыл забыв,
в далях не узнай
где конец земли —
тонкий неба край.

Как шальная гроздь,
словно пальцы врозь,
над размахом крон
жёлтых островов.

Над пальбою влёт,
над уходом в синь
нам — варяжья кровь,
нам — иная жизнь.

В зыбких мхах ночей
навсегда — ничей,
                 Бо́гов…
______________________________

Паруса

1.
Душа хлопочет океаном,
на плёсы жаждет.
Дома недолговечные на сваях
и кожа обожжённая на солнце.
Верблюжий ход
любого ржавого железа
так чужероден,
так уныл,
что вправе праздновать
прибытье.

Усердствуя на толике простора,
отскрёбывая телесами,
дарованные шероховатости,
себя иного пробуя,
всего из проволоки ржавой.

Мутяга-корень…
Заголосишь запойным инвалидом
из
рядов торговых
кондовых бочек
и дублёных кож.

В предсоньи
в помыслах засеменить,

и многие дороги
(включая прибыльные)
видеть в одночасье,
и намечать удачные ходы.

А то прибой,
раскачиваясь,
всё стоит в ушах
кундявою считалкой детской,
и всё во снах несёт меня куда-то.
Качает по ночам,
как наркота.

2.
Все равно что Алкеем каким,
мореманом халявым
в порватых штанах
под собачьей луной,
слушать…
как скрепы занудствуют
одревесно
натужно
протезами немощи малой,
полудохлыми утками
голося в бестолковую водь
о своих перелётных проблемах,
небес посреди
и на тьмы не взирая,
извлекают сокрытую явь.

Будто бы им вон куда-то туда…
(этим-то плюхтявым ходом)
к полосе,
истёршейся как подошва,
невподым пребывающей вдоль,
что уж видом одним плосковатым
покорность какую-то ядовитую
цедит в кровь,
метит блекло там
что-то собою,
истоньшаясь в суглинках,
муравьиной пронзительностью кишит,
чтоб уже никакими глазами…
Ничтоже сумняшеся…
Тут тебе со стаканом любого
в потёмках не кануть.

3.
Какая усь!
Морёно и песчано!
лукой на выгибе
семи ветров
Белёсые просторы ненадолго
и гул в ушах,
и гул в крови,
колыхимой в недавности прошедшим —
плавь склизких, скособоченных древес.
И в голове такие тополя,
что просто ничего не держится…

Глаза закрой — и все качает,
все несёт тебя куда-то.
Но то до утра…
А ныне обессудю,
растрепыхаю скрюченную плоть.

Валяться,
по знакомству сперму лить,
в потёмках майкой утираясь,
С приблудной кодлою у пирса
швырять бутылками в собак бездомных,
курлыкать вдоль ветвям,
что вот — раздолье.
Что ещё?

А ветер всё такой же,
и ждётся всё, когда уйдём отсюда…
Кто ж любит бейдевинд?

4.
Когда вернёшься ты,
когда?
По осени ещё черней
в колодцах тёмная вода.

Как вдаль
глядят из-под руки,
и зная, что не время
ждать,
и зная,
что все ветры вспять
поклоны бить
и взмахи класть
у края неба отыскать
над зыбкой темнотой глубин
                       белые полосы парусов…

______________________________

XIII век

1.
Всё укроет ночь
и все спрячет ночь,
криком захлестнёт,
как тугой аркан.
Уведут тебя
в степь,
в татарский стан.

Диким табуном
пламени гудеть,
деревням гореть…
Всё уносит ночь.
Как тебя сберечь?!

Пепелищ глухих
землю рой — не рой,
руки и лицо
перемажь золой,
язвами покрой.

Глаза выест дым,
волосы под нож…
Уведут тебя,
золу смоет дождь…

Тетивой тугой
пламени гудеть.
Всё уносит ночь —
знал бы как сберечь!

Только утра свет,
только ранний час — 
голове моей
на колу торчать…

2.
В ноги упасть
и просить —
           жив пусть останется он!
Ох, не губи его, хан.
Чёрен от крови топор.

Если смертей
не счесть,
если горе в земле —
тех, кто шёл воевать,
не испугает смерть.

Ох, не губи его, хан.
Пеплом ложиться дым.
Всё возвратит земля.
И по глухим лесам
бабы родят сыновей…

Ох, не губи его, хан…
и уходи назад!

3.
Пусть дороги за ним
зарастут травой
и сомкнётся лес
над его головой.
Пусть еда и питьё ему — 
как полынь.
Пусть найдёт своё имя,
узнает чей сын — 
                княжий сын!

Сироте и пасынку
нет родства
в тенетах корысти и лжи.
Пусть узнает чей сын,
если будет храбр,
услышит по гулу жил — 
                     княжий сын!

Пусть узнает
как бился его отец,
как дым над пожарами плыл.
Как татары голову на копье
швырнули в дорожную пыль.

Пусть на обочинах
перевернув
трупы,
глядит в глаза им…

На долгие битвы,
на гибель врагу
ращу тебя — 
           княжий сын!

______________________________

Ван-Гог

Солнцем наполутьму
пятнами чёрных глаз —
ша́ки рама́т гун
бяк земи́ калафа́с!

Белыми опахалами,
изледенясь в синь,
ходит втуне неждалыми
морем в степи полынь.

Ба́ти наполоумевши,
ке́ми изрезав в ночь,
зашелестелыми душами
зо́рет белти́ комо́ст.

Ты́ри леси́ понь
ва́ди уле́ голоса́,
дыбит на бе́ги конь
ка́пи ли юж веса́.

Крутит ваги́ кали́шь
в проседях век юн.
Видеть распахи в тишь,
слышать полёты лун!

 ______________________________

XVIII век

Головьями дерев
качается полночная листва
сквозною пеленой летит,
обумы потеряв,
не задевая…

И под гору,
где мокрых веток хлёст,
копыта вскользь
по хлябям и суглинкам,
и через луг
без троп
к горящим окнам…

Не успеть!
Вино вливает в душу дёготь
парчою
кумачом
кровью запёкшейся
пожарами лесными,
мезе́нью лепит
сполохи и веди,
нездешние долины застилают взор
белесовой листвой,
сире́левыми мхами.

И мельком
сверху с балюстрады,
как лазутчик,
сквозь перила
на танцы, варево, кружение и блеск…

И после в гардеробной,
одиноко, тайно,
где тот условленный подсвечник на окне,
тобою брошенное платье
к лицу прижать…
Белое с золотом…

______________________________

Мирный (Игорю Рябошлыку)

За домами — 
во все стороны дали.
Всё своё собрать — 
горсть, не больше.
Может быть
где-то мне будут рады,
обо мне
будут чьи-то печали
легче тиши озёрной.

И деревья, ссутулясь,
молча выйдут к дороге.
Мне сюда
не вернуться…

Твой деревянный город,
выбеленный ветрами, —
лёгкий в моих ладонях…
Может можно так думать
словно
мокрую ветку
отодвинуть рукою.

Когда я смотрел,
как ты держишься за что придётся — 
мне казалась тяжёлой земля под ногами,
а назавтра вставало пустое
моё перелётное небо.

_____________________

© Борис Вельберг, 2019. Все права защищены

_____________________